am. (antimeridiem) wrote,
am.
antimeridiem

Categories:

Вроде написал

Ну вот, вроде написал. Уж не знаю, какой в этом смысл, но гештальт можно считать закрытым. Получилось следующее:

ДЕТИ ЛЮБВИ 

… потому и не знает никто про вечный кайф... именно поэтому.
(Чапаев и Пустота)
 

Западная Поляна 

В середине шестидесятых годов прошлого века на окраине Пензы решили выстроить новый район. И скоро на холме, издалека напоминающем очертаниями остров Суматра, появились первые здания. Это были неизбежные четырехэтажные дома, наскоро сложенные из красноватого кирпича. Кругом стоял лес – дубы и клены. Среди дубов попадались вековые. Надо сказать, что ближайшая дубовая роща такого масштаба располагается где-то в Испании. Над деревьями торчала телевизионная вышка, на полянках бродили козы. Когда выстроили и школу, то, выбежав после занятий и углубившись на сотню метров в лес, можно было набрать с десяток крепких, один к одному, белых грибов. 

Это странноватое место назвали Западной Поляной. Именно здесь и живет, почти никуда не выезжая, Виктор Заваровский. 

Черепа 

Ничто не предвещало того, что он станет художником. Его отец работал на велозаводе. И было как-то само собой решено, что у Вити одна дорога – на производство. Бабушка любила говорить: «Посмотри на свои руки! Разве они похожи на руки музыканта или художника!? Это руки рабочего, и ты станешь рабочим. Сначала будешь работать у станка, потом – бригадиром, потом начальником цеха, а потом, может, дорастешь и до министра». Ну, это уже была шутка. В министра никто не верил. 

Но у судьбы были свои планы. У Вити появился друг – Саша Морозов. Он жил на четверном этаже, был на четыре года старше и учился в художественном училище. Его квартира была как кроличья нора, ведущая в Страну Чудес. Там все было не как у людей. Кругом валялись краски, кисти, холсты, всякий художественный мусор. Пахло лаком и растворителями. На стенах висели иконы, а на шкафу стоял настоящий человеческий череп. Но дело было даже не в этих декоративных неожиданностях – сама жизнь была другой. Чего только стоил тот волшебный миг, когда Саша позвал своего приятеля в очередную экспедицию за черепами! По соседству были старинные кладбища, на которых отчасти и возводили эти новые дома, а еще чуть ниже по склону – православный собор. И там, среди глухих зарослей и покосившихся памятников был заброшенный склеп. Витя остался снаружи, а Саша нырнул внутрь и вскоре вынес целую сетку черепов. Потом они взяли дома ведро, пошли в лес, разожги костер и долго варили свою добычу. Саша помешивал веточкой и шутил: «А что, хорош бульончик?!»
 
Есть такое предположение, что чужие желания, намерения, мечты – заразительны. И Витя действительно заразился любовью ко всем этим краскам, иконам, кистям. К тому же Сашу всегда окружали поклонницы, а он относился к этому совершенно естественно, потому что в представлении обычных людей художник – это особое существо, у которого сзади, за спиной, вот-вот должны вырасти крылышки. 

Так Витя понял, что живопись – это выход в другое измерение. Счастливое избавление от велосипедов, завода, да и от призрачного министерского кресла в придачу. 

Геометрические тела 

Для начала Виктор поступил в художественную школу. На первый взгляд, романтики там почти совсем не было, но неожиданно открылись новые счастливые стороны этого занятия – рисовать. 


Вот как он сам вспоминает эту учебу:
– Рисуя шары, кубы и конусы, я вдруг заметил, что легко впадаю в глубокое медитативное состояние. Сам процесс долгой монотонной штриховки, бесконечного затачивания карандаша, разглядывания гипсовой поверхности предметов был удивительно приятен. А в тот момент, когда на бумаге начинали проступать настоящие формы, кайф разливался по всему телу. Потом уже я понял, что шар всегда у меня ассоциировался только с женщиной, к тому же с голой, а куб – с голым мужчиной. Таким образом, я окунулся в другой мир, где удовольствие можно было получать практически из воздуха! 

Мы поинтересовались:
– Учителя наверно поощряли такое усердие и энтузиазм?
– Я думаю, что сам себя наградил. К тому моменту я уже понял, что никакого завода и никаких деталей не будет…
– На заводе тоже можно было бы вытачивать прекрасные шары!
– Не думаю, чтобы на заводе мне кто-то позволил делать то, что я хочу. Дали бы делать какую-нибудь деталь по схеме, и еще все время мешали бы мне, стояли бы у меня за спиной. А в мастерской мне никто не мешал. 
Поэтому я понял, что мой путь – это путь художника, бунтаря, отшельника. И пусть я буду от этого иногда страдать, но зато я буду счастлив. 

Имени Горюшкина-Сорокопудова 

И вот наступил момент серьезного овладения профессией. Виктор поступил в Пензенское художественное училище, славящееся свой прочной, проверенной веками, как табуретка, школой. Я как-то раз ехал в вагоне с молодыми ребятами, собиравшимися поступать в Суриковское училище. В частности один из них предупреждал, что ни в коем случае нельзя говорить, что закончил пензенское училище. Талантливого человека всегда можно научить, но переучивать – это уже слишком! 

Но учиться Виктору нравилось. Приятно было получать задание (все равно какое) и придумывать, как его выполнить. Всегда находился путь, которому было приятно следовать, достигать цели. Но способы эти очень не нравились преподавателям. Так как использовать фиксированные схемы Заваровский просто не мог.
Ум у него оказался действительно бунтарским. Но не тем, который отвергает науку из чувства противоречия. Просто хотелось дойти до всего самому. А то, что эти собственные приемы не совпадали с каноническими… Тем хуже для них. 

– Я так устроен, что если мне скажут: вот несколько упражнений… Выполняй их каждый день и будешь жить вечно… Я не буду их выполнять. Но если эта мысль сама возникнет в моей голове, то я буду делать эти упражнения с удовольствием каждый день. Я понял, что главный учитель находится в моем мозгу. И стоит только к нему обратиться, как он сразу и обучает, и направляет… В общем, руководит. 

А еще он научился приглядываться к предметам. Оказалось, что все интересно. И глиняный горшок, и покосившаяся избушка на краю дороги, и лицо, изборожденное морщинами, и нелепое тело натурщика. Да, эти натурщики… По началу их нужно было изображать плоскостями, разбивая на воображаемые параллелепипеды. Это казалось кощунством. Как можно это плавное тело, все состоящее из точно подогнанных дуг, слепленное из контрастных и едва уловимых теней, превратить в набор слепленных обрубков? И Заваровский сразу находил несколько легких линий, которые не обезображивали, а наоборот одухотворяли модель. 

В общем, преподаватели ставили свои привычные тройки, но не выгоняли. Этого было достаточно. Да и специальность была скорее прикладная – «художник-оформитель», по-современному значит – дизайнер. 

Получалось, что если взяться за какое-то дело и начать его старательно, с душой выполнять, то самые унылые упражнения наполняются смыслом. Вот приводят в студию какую-нибудь старуху. И ее надо нарисовать. Ну, какое казалось бы дело ему до этой старухи? Но стоит начать разглядывать, пытаться перенести эту постороннюю старуху в личное пространство белого листа, как все менялось. Просыпается интерес, и оторваться уже невозможно. 

Линия и цвет 

Поначалу у Заваровского было много графических работ. Встречались даже эдакие картины-карикатуры. Видно было, что любовь к штриховке, проработке мелких деталей, к многочисленным подробностям все еще властвует над его умом. В то же время начали появляться нежные акварели, где, казалось, ничего не было кроме слепящего света солнца. Будто эти два мира: линий и красок, существовали параллельно, не пересекаясь. 

Но, в конце концов, это великое объединение произошло. Стоило только отвлечься от диктата окружающего мира и посмотреть внутрь. Получилось, что замысел картины возникает как набросок, как несколько тонких линий, как чертеж будущей композиции. Эти линии задают ритм, расчерчивают пространство и на них (может быть даже невидимых постороннему взгляду) все держится. Линии как скелет, ушли внутрь, оставив для всеобщего обозрения тело цвета. 

С появлением компьютерной графики градиентные переходы между цветами сильно девальвировались. Любой может нарисовать квадрат и одним движением организовать растяжку от оранжевого до зеленого через сиреневый. Но тут мы наблюдаем типичный эффект, связанный с компьютеризацией. Можно написать программу, которая будет сколь угодно точно симулировать ум и чувства, но можно только робко надеяться (а многие и не надеются), что машина когда-нибудь обретет сознание. Так и с цветовыми переходами Заваровского. Они живые. На них можно смотреть, как на текущую воду и это не надоедает. И достаточно пририсовать на этом фоне сосну и солнце, как получится то ли окошко в другой мир, то ли стихотворение, написанное такими необычными иероглифами и цветом. 

Портреты цветов 

Особенно место в мире Заваровского занимают цветы. Они никогда не бывают декоративным, дополнительным элементом. И натюрмортами эти картины тоже никак не назовешь. Хотя моделью служили самые обыкновенные цветы, стоящие в вазе, что первая подвернулась под руку. Но то, что получалось после перенесения их образа на холст, было связано с реальностью лишь формально. Точнее картина начинала изображать какие-то другие слои этой реальности, мимо которых мы обычно так легко проходим. 

В одном споре я как-то заметил, что настоящей картину делает только взаимодействие зритель-картина. Требуется некое резонансное состояние, чтобы цветовые пятна в раме начали значить что-то действительно важное. На что получил такой ответ: «Настоящее искусство не ждет, когда ты будешь готов. Оно берет за уши и втягивает в себя помимо твоей воли». Не поверил. Но когда увидел картину под условным названием «Верба», то ощутил это в полном объеме. На первый взгляд в ней не было ничего особенного. Серебристо-розовый фон, на котором чуть выделяется стеклянная банка, а в ней – несколько веточек вербы. Все. Смотреть в это прямоугольник без легкого головокружения было трудно. 

Потом эту картину купила одна знакомая. За 250 рублей. И не позволила ни сфотографировать, ни сделать повтор. Решила, что картина только тогда чего-то стоит, когда она единственная. Больше ее увидеть не удалось. Может быть, от этого она стала еще притягательнее и глубже. Шел 1987 год. 

Повторы 

Это одна из важных особенностей работы Заваровского. Картина никогда не бывает единственной. В этом отношении они очень напоминают стихи или изобретения. Есть чувство, идея и технологический прием, которыми эту идею можно зафиксировать в картине. После того, как эта пара: «идея плюс технология» появилась, картин может быть сколько угодно – одна, две, десять. Они могут быть тождественны (это не так интересно для Заваровского как художника), или представлять собой вариации, импровизации на заданную тему. Мне этот подход кажется очень симпатичным. Пренебрежение жлобством коллекционеров радует. Понятие «копия» – чисто рыночное. Неужели картина может стать хуже, если она есть еще у кого-то? Смысл произведения искусства не в том, что ты им обладаешь, а в том, что оно для тебя значит, что-то тебе говорит. 

Интересно еще и то, что написание повтора служит еще и обучением, проникновением в предмет, в идею, которую пытаешься выразить. Показателен случай с «Корабликом», который в виде повтора породил еще одно произведение, теперь уже поэтическое: 

Художник сработал картину
И вот уж смотрю не дыша,
Как к синему богу-светилу
Восходит кораблик - душа.
В бездонной пучине за гранью
Великих и малых тревог,
На самом краю мирозданья
Пылает тот огненный бог.
И слившись на миг воедино
С дыханьем его голубым,
Растает кораблик, как льдина,
И больше не будет живым.
И в луч обратившись печальный,
Умчится, во мраке скользя,
Чтоб стать обещанием тайны,
И чьи-то затеплить глаза.
(Э.Г. Коцарь, «Ориентиры») 

Идея этого «Кораблика» при повторении выкристаллизовалась, достигла гармонии с той формой, в которой ей выпало существовать. 

Больше того. Оказалось, что повторять можно не только свои картины! Вообще, Заваровский любит исследовать художественные техники. Изучать приемы старых мастеров, приглядываться к работам знакомых художников, придумывать новые технологии живописи. И вот очередь дошла до Айвазовского. Надо сказать, что в их художественных методах много общего. Айвазовский писал свое море, моря не видя. За три часа, прямо перед аудиторией, он мог написать отличную морскую картину от начала и до конца. При такой технике картина собирается как конструктор. Сначала прикидывается общая композиция, потом пишется небо, море, суша «в общих чертах», ну а потом добавляются белые гребешки на волнах, человечки и листва на деревьях. Работа готова. 

И вот Заваровский вооружился альбомом репродукций и написал несколько картин. Но, буквально копировать ему было скучно. Он использовал эти картины так же как и реальный пейзаж – как повод для создания своего мира. Удивительные это получались произведения. Будто Айвазовский снова ожил и взглянул на мир по-новому. Появилось что-то неуловимо современное. Больше чувственности, открытости, раскованности в использовании цвета. Картины стали проще и легче. Интересно было бы посмотреть, чтобы получилось, если бы Заваровский попытался скопировать Джоконду… 

Взял – и воспарил 

Вот и так называемые пейзажи – это не совсем пейзажи. Просто ходит Заваровский по улицам, по лесу, спускается к роднику, прогуливается по аллее и смотрит вокруг, пытается поймать эти чувства. Чувство-дерево. Чувство-туман. Чувство-солнце. Впечатления копятся, взаимодействуют друг с другом. Потом раз – и как бы сам собой возникает замысел картины. Что это? Воспоминания? Попытка создать свой собственный мир? Не ясно. Но получается правда, которая на обыденность почти непохожа. Ну да, были попытки нарисовать что-то конкретное, реальный пейзаж. Это вполне возможно, но совершенно неинтересно. Помню, как он смеялся: «Вижу, стоят художники с этюдниками. Вышли, нашли удачную точку. Пригляделись и теперь работают. А мне не надо. Я взял – и воспарил! Чтобы нарисовать вот эту картину с натуры, нужно было бы даже не на дерево залезть, а зависнуть на вертолете!» Ощущение глубины жизни природы можно передать только пропустив ее через себя, только переведя слова на собственный язык. Иначе получается банально, приземленно, плоско. 

И цвет причудливый. Вначале казалось, что все выдумывает. А потом пригляделся. Ба! Да вот же оно – фирменное заваровское небо! Ну не каждый день, конечно, и ненадолго. Но нередко, выходя под вечер прогуляться, видел эти чувственные как бархат переливы. Да, это точно – цвет уходит из визуального восприятия. Ощущения становятся тактильными – нежные прикосновения. 

Роберт Пирсиг рассуждает о том, что люди не видят многих вещей просто потому, что их не научили это видеть: «… Он наткнулся на описание «зелёного отблеска» на солнце. Что бы это такое могло быть? – подумал он. Почему он никогда не видел этого? … Затем, в один прекрасный день, читая литературу о яхтах, он наткнулся на то, что побудило его поискать такое явление. Он так и сделал. И увидел. Действительно было зелёное солнце, зеленее некуда, как свет «Идите» в светофоре. Культура не говорила ему поискать такое явление, и он его не видел. И если бы не прочел ту книгу о яхтах, то можно с уверенностью сказать, что так и не увидал бы зелёного солнца…» 
Все так. Заваровский фактически открыл мне глаза на небо. Было небо до и стало небо после. И этот второй вариант оказался чудесным. 

Как источник любви и счастья 

Послушаем об одном удивительном превращении, так напоминающем по форме дзенское сатори. Заваровский вспоминает: 

«… вся фишка в том, что любая вещь, самая приземленная картина становится произведением искусства, когда ты наполнен энергией любви. Ты знаешь, когда это произошло, этот прорыв? Когда мне надоело бегать, зарабатывать деньги… Это уже после училища. Была мастерская в домоуправлении. Секция в общежитии. Я почувствовал, что нужно уединиться. Я просто каждое утро туда приходил, один там оставался, приносил грушу и сидел. День за днем смотрел из окна, и у меня было такое чувство... Машины гудят… Куда-то едут… Люди бегут… Страна работает… А я, Заваровкий, сижу тут на пятом этаже, и смотрю в окно. И мне досадно – чего они суетятся? С одной стороны невозможно участвовать в этом общем броуновском движении, а с другой возникает чувство, будто я какой-то отщепенец… Это было очень тяжело осознавать.
И вот настал пятый день моего добровольного заточения. Вдруг эта раздвоенность исчезла! Я посмотрел на подоконник. Там были обычные предметы: банка, скомканные бумажки, облупившаяся стена. Но все заиграло удивительными красками – я увидел это как произведение искусства. Как источник любви, счастья и любования. Все изменилось. Движение за окном обрело смысл. Это огромная жизнь. Это огромная система. Это так красиво! Весь мир стал поводом для картины. Главное, что раньше почувствовать этого не удавалось. Даже нельзя было представить, что так может быть. Раньше было как бы два мира – мир художественный и остальной, обыденный. Приземленный и меркантильный. Мир искусства и мир-урод. И тут это уродское покрывало упало, и остался только один единый мир. Нужно было только накопить в сердце любовь. И все изменилось сразу и возможно уже навсегда». 

Между строк 

Казалось бы, естественно ожидать интереса к другим видам искусства. Ведь там мир предстает уже очищенным, точно структурированным, готовым для восприятия. Но нет, с другими видами искусства у Заваровского непростые отношения. Жизнь литературных персонажей его не трогает, образы неинтересны. Но то, что притаилось между строк, вдохновляет. Он чувствует напряжение, само поле. Говорит, что у каждого писателя это поле свое. И оно притягивает, завораживает. Читая, например, Достоевского, он начинает наполняться его силой, но персонажей все равно не видит, они как буквы, на которых не сосредотачиваешься, когда читаешь текст. Поэтому не стоит ожидать от Заваровского иллюстраций. Это не его. Только живое биение самой жизни. 

Художественно размазать 

Вообще, складывается впечатление, что у Заваровского мистические взаимоотношения именно с красками. Современное искусство, где художественный образ выстраивается с помощью самых разнообразных предметов и технологий, ему понятны, но воспринимает он их только умом. Может оценить достоинства инсталляции или кинетической скульптуры, но того удовольствия, «кайфа» (любимое слово Заваровского по отношению к процессу работы над картиной) он не получит. 

Причем можно не изображать ничего конкретного. Как-то раз после работы у него оставалось много неиспользованных колеров (заранее подобранных оттенки краски, эдакие цветовые гаммы). И, чистя палитру, он увидел, что получаются очень приятные для глаз цветовые разводы. Решил краски не выкидывать, а «художественно размазать» по загрунтованной бумаге. Ни на что особенно не надеясь, и ни о чем не задумываясь, он получил свою первую абстрактную композицию. А его не совсем нормальный сосед даже дал таким картинам имя: «мастины». 

В очередной раз приехали «галерейщики» из Тольятти, увидели эти «мастины», и глаза у них загорелись. И не напрасно. Еще на этапе подготовки выставки все эти работы были куплены. 

Потом Заваровский хотел написать «серьезную» абстрактную картину, продумав композицию и подобрав цвета. Но не тут-то было! Потратил много времени и сил, но продуманные «мастины» оказались ерундой. В связи с этим сразу вспоминается японское искусство сумие, когда картина создается на едином дыхании – мокрой кистью по тонкой бумаге. Раз зазевался – и все, можно выкидывать. Основное действие должно быть неосознанным, но техничным. Как в боевых искусствах – отточенные рефлексы и полное внутреннее расслабление. И тогда результат исходит прямо из сердца. 

Сама материя краски, фактура холста, движение кисти – это те магические сущности, которые выбрали Завароского своим хозяином. Именно они наполняют чувственным наслаждением, светом и смыслом сам процесс работы. Без этих, как бы выразился Кастанеда, «союзников» ничего бы не получилось. 

Хромодинамика 

Но все-таки кажется, что абстрактные работы – это так, для удовольствия, для продажи. Настоящую силу его работам дает это любовное слияние с миром, волшебная игра с предметами, ситуациями, поиск гармонии и цельности. 

Физики, в поисках такого единства, вынуждены изобретать не укладывающиеся в обыденные умы теории, где наше привычное пространство может оказаться одиннадцатимерным лабиринтом, каждая частица многоликой и неопределенной, а пустота клокочущей и изобильной. Похоже, что и для Заваровского маловато трех измерений и времени. Поэтому ему тесно в рамках одной картины. Она расслаивается в серию, где один и тот же образ пойман в разные моменты его загадочной жизни. Становится понятно, что его истинной сущности нам никогда не понять, потому что это выше человеческих сил. Но художник, ну точно как физический прибор, может производить свои наблюдения, фиксировать состояния, которые будут неразрывно связанными между собой, но такими разными. 

Каждая серия – это как поток. Их много и это очень важно. Написав две, три, пять работ из одной серии, Заваровский устает, тема приедается, глаз замыливается. И тогда он ныряет в другой, оставленный, может быть, несколько лет назад. И он снова кажется свежим и чистым, открываются новые грани, которых раньше не замечал, тема снова наполняется энергией и делится этой энергией с ним. 

Или так. Будто в сознании есть несколько точек, «точек интереса» как выражается Заваровский, которые нужно тщательно сканировать, ощупывать, чтобы они «заговорили», породили серию картин. Каждая точка – свою. 

Два типа мужчин 

Как-то мы поинтересовались у Заваровского: «Есть ли такие предметы или образы, которыми в принципе можно было бы ограничиться? Например. В одной и той же комнате освещение постоянно меняется, а в сочетании с различными ракурсами это дает почти бесконечное разнообразие. Окно зимним вечером. Стена в 10.00, когда на улице дождь. Тень от занавески в полдень. И так далее…» И вот что он нам ответил. 

«… можно привести не совсем приличный пример? Проиллюстрировать им свое отношение к этому вопросу. Есть два типа мужчин. Один, это ловеласы (он употребил более точное слово). У них интерес к женщинам невозможен без постоянного разнообразия. Чем больше – тем лучше. Новая всегда предпочтительнее уже знакомой. И эту страсть к переменам не преодолеть. Спрашивал как-то у такого персонажа: «Слушай, ведь все равно тебе не овладеть всеми женщинами в городе!» И что тот ответил? «Но к этому же надо стремиться!» У человека есть кармическая задача, и счастлив он может быть только в рамках этой кармической задачи. С другой стороны есть противоположный типаж. Он верный человек. Он нашел самую лучшую женщину. Зачем искать другие бледные повторы? Тут уже новое возникает в нюансах, в позах, в состояниях. 
И вот, если говорить про меня и про мое отношение к сюжетам картин, то я скорее тяготею к первому типу. Мне, для того чтобы быть в постоянном потоке этой сумасшедшей любви, в состоянии, когда рисуешь и про все забыл, приходится из одного мира в другой переходить. От пейзажа к любовным сценам, от них к звездам, от звезд к снам, от снов к абстрактным композициям... Я не могу взять один горшок и, меняя освещение, наслаждаться этими тонкими различиями…» 

Несколько слов 

Идея этого альбома появилась, когда мы бродили по большому пустынному книжному магазину. Нас окружали стеллажи, перегруженные мыслями, чувствами, желанием продать, нетерпением поделиться сокровенным, стремлением удивить… Большая часть этих книг могла бы и не появляться на свет. Многие из них будут прочитаны по необходимости, от скуки, для того, чтобы блеснуть эрудицией. И только единичным экземплярам удастся поразить чье-то воображение, изменить жизнь, заставить увидеть то, что раньше казалось неважным или неинтересным. Но именно в этих единицах может таиться смысл этих книжных нагромождений. 

Мы подумали, что картины Заваровского безусловно оказали на нас большое влияние. Может быть больше, чем какие-нибудь другие. Хотя в мире так много вещей, которые принято называть гениальными. И поэтому показалось необходимым отдать свой долг прекрасному. Хотя бы в такой простой форме. 

Картине, как живому существу,
мы скажем: «Здрасьте!»
Дитя-подарок божеству
любовной страсти. 
Subscribe

  • пройденное

    Юрген нес её очень осторожно, но всё-таки уронил. Она не разбилась вдребезги, не смялась и не покатилась под горку. Но с каким-то неприятным хрустом,…

  • aphorismos

    Имма искал удовольствий. Довольно быстро оказалось, что удовольствия растут в тени зла. Пнуть припаркованную на тротуаре машину – почему он…

  • . . .

    Олаф смотрел в окно как на икону. Там, за пластиковым окладом, между оранжевыми занавесками, кружился снег. Олаф всеми силами пытался не вспомнить…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments