Стефан представлял гармонию как равновесие. Или как единство, когда правая рука – для левой, ноги слушают голову, а она – сердце. И вот теперь он ощущал себя воплощением этой гармонии, будь у него герб, он разместил бы на нем две руки, безуспешно пытающиеся сломить сопротивление друг друга. Равенство – страшная сила. Сходство – тупое столкновение лбами. Если бы он еще видел, во что уперся! Почему он так на него похож? Точнее чем близнец. Даже отражение в зеркале меняет правое на левое, а этот всегда прав. Когда Стефан решал измениться, поддаться или собрать последние силы и дожать – все эти усилия совершал и он. Даже совпадения у них были общие. Вот у Стефана нестерпимо зачесался нос, и он тоже чешет, поглядывает удивленно, и снова вцепляется мертвой хваткой. И баба у них была общая, но они почти не обращали на неё внимания, разве что иногда втискивали между собой, и тогда она тяжело дышала и вскрикивала. А потом он ушел и Стефан будто провалился в яму, не нашел под ногой привычную ступеньку, захотел вздохнуть и не смог. И Стефан покатился кубарем, надеясь лишь на то, что углы у этого куба когда-нибудь да сточатся, и гармония вернется, но уже в виде шара. Углы сточились, гладкий точно шар, катился под гору, подскакивал на кочках, смотрел на в гору прущихся лошар, а он покончил с этим, точка. Давил по капле из себя раба, всё пыжился, её робея, Быть баба завсегда должна слаба, мужик – силен. Такая ахинея. Мир статики, унылый сопромат, гармония атлантов как подпорок, у каждой балки пота аромат, а красота фасада – морок. Затычка равнодействующих сил, ты выбита, летишь шампанской пробкой! Но что-то потихонечку трещит, и держит гору тоненькой подпоркой.