Переуважена, перечерна, вся в холе, Вся в холках маленьких, вся воздух и призор, Вся рассыпаючись, вся образуя хор, – Комочки влажные моей земли и воли... В дни ранней пахоты черна до синевы, И безоружная в ней зиждется работа – Тысячехолмие распаханной молвы: Знать, безокружное в окружности есть что-то. И все-таки, земля – проруха и обух. Не умолить ее, как в ноги ей ни бухай: Гниющей флейтою настраживает слух, Кларнетом утренним зазябливает ухо... Как на лемех приятен жирный пласт, Как степь лежит в апрельском провороте! Ну, здравствуй, чернозем: будь мужествен, глазаст... Черноречивое молчание в работе. (Осип Мандельштам, апрель 1935) Как ни бухай, как в ноги ей ни бухай. Тогда наверно и слова такого не было. Но это конечно вопрос, что нужно сделать, чтобы вот так проняло. Как ни бухай… Главное эта несоразмерность... Дон Хенаро, плавающий эманациях земли, земли не как планеты, а как живого существа. Может ли человек, скажем, иметь какую-то духовную близость с блохой? Или с микробом? Или на этом уровне размер не имеет значения? Ну да, быть эдаким «влажным комочком». Как это пел «Ноль»? Про «людей, рассуждающих о теплых комочках живой слизи». Как-то так. И чем вот эти слова отличаются от реального чернозема? Не люблю копаться в земле. Дача в детстве, помнится, тяготила. Теперь вот никто не принуждает, так и вообще забыл, что это такое – грядка. А вот эти слова как-то притягивают, есть в них что-то соблазнительное. Наверно червяк мог был написать такой стих. Червяк, влюбленный в свою родину, в свой чернозем. «Гниющей флейтою» , вот-вот. Куда там нам, разве такие слова найдешь?