Top.Mail.Ru
? ?
am. journal [entries|archive|friends|userinfo]
am.

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Критика чистого разума [Oct. 25th, 2008|08:44 pm]
am.
Помнится, в каком-то спектакле у Гришковца было лирическое отступление, посвященное стихотворениям Барто. В частности про Зайчика.

Зайку бросила хозяйка, 
Под дождем остался Зайка.
Со скамейки слезть не смог –
Весь до ниточки промок.


Ну, так вот.

Степа был зайцем, и в последнее время ему не везло. Ничего особенного, но легкости прежней уже не было. Степина хозяйка все чаще играла с другими игрушками, а ему оставалось только уныло сидеть и ждать. Но в это воскресенье хозяйка сказала Степе: «Мы с Женей и Светой идем на бульвар. Одевайся, пойдешь с нами!» И быстро намотала на Степу теплый шарф. Шарф кололся, и в нем было жарко, но Степа стерпел.

Хозяйка пришла на бульвар первой, уселась на скамейку и стала ждать подруг. Дул сильный западный ветер, по небу бежали тучи. Хозяйка раскрыла зонт и поставила его рядом, чтобы было не так зябко сидеть.
Потом появились Света и Женя со своими новыми куклами Барби. Они взяли зонт, посадили туда кукол и стали играть в пароход. Скоро он уплыл довольно далеко. А ветер стал еще сильнее и закапал дождь.

Сначала Степа даже обрадовался дождю, так как его лапы стали блестящими, ну почти как у кукол. Он их вытягивал все дальше и дальше – хотел, чтобы они выглядели длиннее. Но чуть не упал и решил сидеть тихо. Девочки почти скрылись за липами, а дождь пошел еще сильнее.

Тут Степа понял, что хозяйка его разлюбила. Зачем же она его взяла с собой? Может быть, пожалела, а может быть… больше он ничего не смог придумать. Ему очень хотелось спрыгнуть со скамейки, побежать к ней и спросить. Но он испугался перемазаться в луже и стать уж совсем помоечным.

Степа заплакал, но даже это не помогло, так как слезы было невозможно отличить от дождя – шарф и так уже давно промок. С ушей капало, лапы стали холодные и тяжелые. Теперь, даже если бы он и решился спрыгнуть, то уже не смог бы. Оставалось только ждать. Скоро он задремал.

Проснулся от того, что, кто-то его сильно тряс. Потом хозяйка (а это была именно она) попыталась его выжать, но ничего не получилось. Тогда она положила Степу в полиэтиленовый пакет, помахала этим пакетом своим подружкам и пошла домой. Со Степой она так и не заговорила, потому что думала о том, как уговорить маму купить ей Барби…

И так шестьсот страниц.

Я этого не понимаю. В каждом абзаце говорится правда и только правда, но она напоминает чудовищно затянутую и гиперподробную биографию. Ничего нет хуже биографий! Это такая вещь, которая любое событие в жизни делает бессмысленным и беспощадным. Бессмысленным потому, что от него не остается ничего кроме ярлыка с надписью, а беспощадным потому, что перед приклеиванием этого ярлыка биография убивает все живое.

Я бы назвал такие тексты «измерениями». Они могут быть сколь угодно художественными и точными. Самый знаменитый текст из этой серии – «Война и мир». Там нет ничего кроме измерений и философствования. Это конечно метод, но беда в том, что сам процесс измерений приводит к некому коллапсу, уничтожающему биение жизни, которое может быть и не более интересно, чем лабораторный журнал, но зато более живое.

Интересно то, что язык вполне позволяет ухватить всю комплексную суперпозицию состояний. Как это достигается – непонятно. Но при этом взгляд на происходящее осуществляется как бы изнутри. При этом все герои становятся так или иначе симпатичными, потому что они отчасти сливаются, становятся «я». А в текстах-измерениях, любой персонаж наблюдается снаружи, причем в виде такой вот биографии. При этом он остается совершенно чужим и поэтому несимпатичным.

Но хуже всего не это. Дело в том, что люди, предпочитают думать как раз такими «измерениями». В этот момент они либо удручены, либо возбуждены. Но в любом случае лишены связи с самим собой. Они могут себя упрекать, они могут собой восхищаться. Знак этого переживания не так уж важен – в любом случае, мысль будет указывать лишь на строку в биографии, а живое касание будет невозможно. Единственной разумной целью было бы так трансформировать «я», чтобы оно отвыкло от этого «измерительного» способа отношения к жизни. От этой убогой психологической ориентации на местности. От жизни, больше напоминающей палату мер и весов.

Я не знаю, может быть, «Асфальт» – это сатира на типичную умственную активность? Если так, то сделано это мастерски. Но зачем же так долго? И вообще – зачем? Если это и так постоянно перед носом.

 


LinkReply