Читал я «Пленницу», читал... Гомеопатическими дозами, но все равно продвигался вперед. Пока не заметил поднимающееся в душе раздражение. Вот уже сто страниц этот персонаж разглядывает под лупой кусочек своей души, а именно как он увяз в истории со своей, как он ее называет, «подружкой» – Альбертиной. Как она ему уже давно опротивела, но держит его на крючке ревности. И вот гл. герой абзац за абзацем, страница за страницей пережевывает на разные лады эту затруднительную диспозицию, анализирует нюансы своих чувств, показания девушки-шпионки Андре, представляет всевозможные секреты, коварные ловушки, множит опасения и впадает в отчаяние. Ну, в общем-то я понимаю, точнее догадываюсь. Что ученый может с упоением разглядывать очередную вошь, подсчитывая ее «чешуйки и ворсинки» и это полностью загрузит его внимание и воображение. Но читать отчет об этом увлекательном приключении хорошо, когда эта вошь тебя хоть как-то трогает. Но когда понимаешь, что не трогает, возникает встречный вопрос – зачем же я все это читаю? Поэтому я решил на время отложить Пруста (совсем я не отказался от этой затеи) и почитать что-то близкое к текущей реальности. Да, это было как бальзам на израненную душу. Наконец автор заговорил на понятном языке и о понятном. « ... Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою. Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал – полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется?» Выписывать можно просто пачками. « ... Вощев хотел попросить какой-нибудь самой слабой работы, чтобы хватило на пропитание: думать же он будет во внеурочное время; но для просьбы нужно иметь уважение к людям, а Вощев не видел от них чувства к себе». « – Козлов! – крикнул ему Сафронов. – Тебе опять неможется? – Опять, – ответил Козлов своим бледным голосом ребенка. – Наслаждаешься много, — произнес Сафронов. – Будем тебя класть спать теперь на столе под лампой, чтоб ты лежал и стыдился» . « ... Вощев снова стал рыть одинаковую глину и видел, что глины и общей земли еще много остается – еще долго надо иметь жизнь, чтобы превозмочь забвеньем и трудом этот залегший мир, спрятавший в своей темноте истину всего существования. Может быть, легче выдумать смысл жизни в голове – ведь можно нечаянно догадаться о нем или коснуться его печально текущим чувством» . « ... Инженер Прушевский уже с двадцати пяти лет почувствовал стеснение своего сознания и конец дальнейшему понятию жизни, будто темная стена предстала в упор перед его ощущающим умом. И с тех пор он мучился, шевелясь у своей стены, и успокаивался, что, в сущности, самое срединное, истинное устройство вещества, из которого скомбинирован мир и люди, им постигнуто, – вся насущная наука расположена еще до стены его сознания, а за стеною находится лишь скучное место, куда можно и не стремиться. Но все же интересно было – не вылез ли кто-нибудь за стену вперед» . « ... Вдалеке, на весу и без спасения, светила неясная звезда, и ближе она никогда не станет» . « ... С особой трогательностью он относился к тем людям, которых ранее почему-либо не любил, — теперь он чувствовал в них почти главную загадку своей жизни и пристально вглядывался в чуждые и знакомые глупые лица, волнуясь и не понимая» . (Андрей Платонов, «Котлован»)