September 16th, 2021

cup

дом сгорит – девочка останется

А ты намерен его отдать?
О, без сомнения.
Когда же? Сейчас?
Ну… нет пока.
Так когда же?
Я никому не должен. Я никому не должен.
Спокойствие. Он с того берега Бойна. С северо-востока. Долг за тобой.
Нет, погоди. Пять месяцев. Молекулы все меняются. Я уже другой я. Не тот, что занимал фунт.

(Джеймс Джойс,  «Улисс»)

Интересно, а когда кто-то становится «другим человеком» с точки зрения «ментальности», например в камере смертников раскаялся и испытал искреннее отвращение к содеянному? Противники смертной казни часто на это указывают, типа казнят не того. Уже и молекулы не те, и ум уже не тот, а расплата все равно – вот она.

Collapse )
cup

Из переписки

... смысл же его – в психологическом «поглаживании» – типа «все хорошо, ты хороший, ты нужный, все что ни делается – все к лучшему». К этому же разряду относятся утверждения что «все дети в чем-то потенциально талантливы», «главное – быть собой» и т.п.

Collapse )
cup

Листая назад

Да, картины художника Александра Махова многое проясняют. Ну, т.е. для меня. Когда я слышу про «направленный энергопоток», про «астральные взаимоотношения» и т.д., то несмотря на некоторую неприязнь, возникает сомнение – может быть за этими мутными словами стоит что-то значимое, что и я мог бы оценить, погрузившись в этот «дискурс»? И вот оказывается, как это выглядит не на словах, а в виде картин.

И что же я вижу?

Collapse )
cup

томсад #02

В подготовительной группе занятия по развитию речи. Каждый должен что-то рассказать. Перебираю в памяти, там все какие-то курочки рябы. Мамочка, рассказывающая про свою умную курочку, которая приглашала смотреть на свежеснесенное яйцо. Но тут вышла поблажка. На стул рассказчика вызвали Захарычева, сейчас он заведет свой долгий привычный рассказ. Дома ему как-то прочитали «Три толстяка», и вот он теперь пытается пересказать, что запомнил. Это он делает уже не в первый раз. Начинает с предупреждения: сказка длинная и героев много, нужно слушать внимательно и запоминать. Никто не слушает, все рады, что отсрочка надолго и можно не париться. Захарычев увлеченно рассказывает, жестикулирует. Воспитательница куда-то ушла, видимо решила, что все при делах, можно ослабить хватку. Но среди слушателей нарастает шум. Тогда Захарычев чуть приостанавливается, и говорит, что тут в книге неприличное место. Все затихают. Вернувшаяся воспитательница говорит, что это место можно пропустить. Захарычев таинственно улыбаясь, продолжает рассказ. Как его звали-то? Сергей? Не помню. Папа, что читал ему «Три толстяка», был какой-то как бы стертый мужчина, бывший танкист. Мамы его никто не видел. В школе же у него была кличка Зэк, и он как-то чуть не сломал горло моему другу.