Джава пришел на очередную перевязку. Рана заживала медленно и кровоточила – на свежем бинте проступали сначала алые точки, потом они расплывались и начинали напоминать то ли замысловатые буквы, то ли иероглифы. Джава фотографировал их, и подклеивал строку за строкой, так что теперь у него имелось что-то вроде стихотворения на незнакомом языке. Но он всё равно всматривался в эти знаки, точно надеялся понять. Иногда он думал: «Зачем я это сделал? Что хотел ей доказать?» Ведь всё было уже сто раз доказано. Она будто специально приводила его в такие закоулки, и так рискованно себя вела, что ему почти каждый раз приходилось драться. Как же быстро заживали те раны! И как она любила его шрамы, водила по ним пальцем, прижималась щекой. Но этого шрама она никогда не увидит. Да и заживет ли когда-нибудь? Джаве казалось, что это её прощальная записка, она всё-таки пытается что-то объяснить, ищет слова. И не находит.


Мне так хотелось быть добрее,
но вновь облом.
Пусть злоба катышком допреет
и за углом
души нелепой в подворотне,
под языком
проявится на обороте.
Я пояском
не талию, а твою шею
перетяну,
или заставлю стать мишенью...
Бредятину
не перечту, чего же боле?
Увы и ах.
И вслед за злом на поле боли
выходит страх.