am. (antimeridiem) wrote,
am.
antimeridiem

ПРЯНИК

Снова этот мороз! Пришлось обмотаться шарфом так, что не только рот, но и нос погрузился в своего рода окоп. Выглядывал он оттуда только ради свидания с салфеткой, одноразовым бумажным платком, которому никак не светило остаться одноразовым. Вскоре в этом окопе тире шарфе стало душно и влажно. Отсыревший окоп – что может быть противнее? Только студенистый холод открытого пространства. Бруствер. Приходилось терпеть. И Шура Фионов терпел. Вот уже кончились пятиэтажки, промелькнуло здание колледжа, помойка, узкая улочка, тропинка между раскатанными колеями. Проходя мимо церкви, Шуре снова захотелось высморкаться, но он постеснялся. Вышел за ворота и уж тогда. Встал перед круто уходящей вверх лестницей, как следует прочистил нос, засунул мокрый комок в карман и тут увидел его. На первой же ступеньке лежал крупный, какой-то неестественно большой пряник. Пряник в форме сердца. И он весь заледенел, покрылся инеем поверх далеко не такой свежей на вид глазури.



– A poor torn heart, a tattered heart, that sat it down to rest – услышал Шура Фионов.

Голос был спокойный и печальный. Не то чтобы он шел от пряника, но пряник казался неким центром, что притягивал этот голос, тянул его как нить, наматывал клубком слово за словом.

– Вы не кажетесь особенно рваным, и эта изморось вам очень идет, – Шура Фионов чувствовал, что нужно что-то сказать, что молчать ни в коем случае нельзя, так что приходилось лепетать первое, что приходило на ум, всякую глупость.

– У тебя вот морда тоже вся в измороси, – ответил Пряник сварливо, – и не похоже, чтобы тебе было особенно приятно!

– Извините, – сказал Шура Фионов, – я попробую иначе:

... но сердце бедное, его – покрыло серебро,
лишь на ступеньке угасать, не биться о ребро.

– Про лохмотья ничего не сказал, – заметил Пряник уже, как показалось, примирительно.

Nor noticed that the ebbing day flowed silver to the west – откликнулся голос, и Шура Фионов заметил, что так и есть – солнце уже скрылось за крышей дома, возвышавшегося на косогоре как крепость или как рыцарский замок. Дело шло к вечеру.

– Я тут, между прочим, уже почти сутки лежу, все созвездия до дыр засмотрел, – сказал Пряник.

– Им все деньги подавай, «рублевочку», как это они выражаются – продолжил он, – ну на крайняк сигареты. Добрая была бабулька, вытащила меня из сумки, пожалела «дочку». И ведь даже не откусила! Швырнуть, правда, сразу побоялась. Сунула в карман, а потом, под вечер и выбросила. Сколько на меня всего налипло! И это был не иней! Так что может тут и лучше... Птицы уже прилетали. Ворона. Вон тут сбоку поковыряла. Вдруг кому расскажет? Но тут все сытые. И нищие, и птицы. А бабульке назад в сумку не прыгнешь.

Nor noticed night did soft descend, nor constellation burn, – тот, кому принадлежал этот райский голос, видно не хотел разговаривать ни про нищих, ни про ворон, а снова плавно выводил разговор на созвездия.

– А я давно созвездий не видел, – признался Шура Фионов. Раньше тут был другой склон, с него кое-что можно было рассмотреть. Орион во всяком случае. Лебедя. Теперь там – большой дом, фонари. Световой мусор, как говорится. Кассиопею, был случай, разглядел, а так... Жалко созвездий, но теперь за ними нужно куда-то ехать...

– Ага, или тупо примерзнуть к лестнице, – буркнул Пряник.

Intent opon a vision of latitudes unknown, – нить дрогнула и легла на Пряник еще одним витком.

Шура же Фионов немного подумал и сказал, ни к кому особо не обращаясь, но в надежде, что это может быть интересно как Прянику, так и  хозяину нежного голоса:

... и что его носило, закрыть не может рот –
чтобы душа достигла невиданных широт.

– Намекаешь, что типа помер, буду теперь комком рядом с этим нужником лежать? Типа выполз всем напоказ? А у меня внутри, между прочим, ваниль...

Пряник осекся, так как получалось двусмысленно и комично. Это его только разозлило. Рядом, в самом деле, располагался сложенная из силикатного кирпича будка нужника, точно торчащая из земли верхушка трубы тонущего крематория. Адская печь сегодня не дымила, возможно, даже ад замерз.

– Слушай, а может ты меня съешь? – в голосе Пряника впервые послышалось что-то жалкое.

Шура Фионов не сразу нашелся, что сказать, но потом само это место, эта улица, дала ему силу, напомнила давнюю историю, которой как раз пора было поделиться.

– Эх, Пряник… – начал он медленно, подбирая слова как можно аккуратнее. – Шел я этой улицей десяток лет назад. Был полдень, и улица была почти пустая, как обычно в это время суток. Нарядные коттеджи только-только отстроили, и они стояли вперемешку со всякими полуразвалившимися лачугами. А колледж, как и сейчас, был окружен черным металлическим забором. Вот в районе этого забора и выползла бабулька. Маленькая и тоненькая, в каком-то сереньком пальто. На ногах у неё были очень яркие зеленые носки и тапки. Аккуратно, держась за забор, соскользнула с небольшой кочки и остановилась, ухватившись одной рукой за прутья забора. Через некоторое время я с ней поравнялся. И тут она меня окликнула. Улыбалась во весь рот, украшенный золотыми зубами, сказала, что хочет меня угостить. Долго пыталась что-то вытащить из кармана. Наконец ей это удалось. И протянула мне три соленых огурца, завернутые в полиэтиленовый пакет. «Хорошие, – говорит, – огурчики. Поешьте!» Я тоже заулыбался, поблагодарил, взял пакет, засунул его в сумку и пошел дальше. Не потребовалось много времени, что бы я понял, что оказался в нелегкой ситуации. Было ясно, что есть огурцы, полученные от незнакомой бабушки, я не буду. Я даже на базаре ничего такого купить не могу. В то же время выбросить на помойку такой трогательный подарок тоже очень сложно. Отложить проблему, засунув огурцы в холодильник, показалось еще хуже. Всё это было очень глупо. То есть, как бы я ни поступил, получалось неважно. Так я шел и думал. Огурцы лежали в сумке. Потом решил сделать что-нибудь быстро. Свернул с тротуара в очередную подворотню, поднялся по лесенке мимо заломленных под прямым углом труб и увидел подходящий бордюр. Остановился, огляделся, вынул огурцы и положил аккуратно на камушек. И пошел дальше.


– Значит, буду ждать ворону… Вдруг вернется?

И тут на выручку пришел голос. Теперь он был теплый и одновременно звонкий, а его нить напоминала натянутую струну, а смычок уже начал свое простое движение:

The angels, happening that way this dusty heart espied.
Tenderly took it up from toil and carried it to God.


А Шура Фионов, точно хватаясь за смычок, пытаясь показать, что и он тут что-то может сделать, как-то всё-таки помочь, подпел несколько фальшиво:

... но не ворона – ангел, сдул ледяную пыль,
а то боялось сердце, что бог его забыл.

– Лучше бы ты съел те огурцы, – задумчиво сказал Пряник. – Так и будешь всю жизнь на бордюрчик класть.

– Знаешь, а я наверно пойду, – сказал Шура Фионов и уже собрался переступить через Пряник.

– Переложи на бордюр, – сказал Пряник, – а то еще кто наступит.

Шура понял, что снова попал в ловушку. Возьми он пряник в руки, как его отпустить? Это как котенка пожалеть, взять на руки. И чего? Тут уж он вцепится всеми своими коготками и мяукать жалобно нет, не перестанет.

– Шторм выкинул тебя на этот берег, и я не тот, кто может тебя подобрать.

There sandals for the Barefoot, there gathered from the gales.
Do the blue Havens by the hand lead the wandering sails.


– Вот именно.

– Да ладно, вали. Я же вижу, ты хороший человек. Плохой человек с Пряником разговаривать не стал бы. Но еще немножко. Расскажи еще что-нибудь. Я не так долго прожил на этом свете, чтобы обзавестись историями.

– Историю… – Шура Фионов судорожно искал слова, понимая, что это его шанс. Не находил ничего толкового. И чудесная мелодия, та песня, умолкла, и было понятно, что всё уже сказано, всё обещано и осталось только ждать. Но Пряник явно не собирался долго ждать. Тогда Шура решил повторить то, что пел голос, ну так. как сам понял:

На небесах уютно, там теплые носки,
и там любовь навечно и никакой тоски.

– Да… носки… – Шура Фионов что-то вспомнил, – было дело. Друзья как-то решили, на ночь глядя, отправиться в джазовый клуб. А я не поехал, потому что мое грязное и гнилое сердце уже устало от дневной суеты, хотело уже присесть, как-то поберечь себя. Была ужасная декабрьская оттепель, и по пути из клуба брат провалился по щиколотку в яму с водой, и тогда сестра расшнуровала ботинок, сняла теплый шерстяной носок со своей ноги и ему отдала. Потом сидели ночью в общаге, и брат пел балладу-экспромт. О носке.

Пока Шура рассказывал, то сам не заметил, что уже шагает по крутой лестнице, а навстречу спускаются какие-то богомольные женщины, крестятся, глядя на золотые луковицы собора. Шура быстро обошел их и, чуть задыхаясь, выбрался на автобусную остановку.
Tags: pictures&conversation
Subscribe

  • упущенные возможности

    Жить в коллективе и игнорировать его героев. В школе пару раз спрашивали: «Ты что же, в самом деле, никогда не слышал Чингизхан?!» Ну да,…

  • из переписки

    и павлова – вера и полозкова – вера и вот кому их них веры больше? Хороший вопрос. И тут мы подходим к еще одному очень важному и…

  • Листая назад

    ma79: «Человек становится официально старым, когда у него иссякают силы привыкать ко все новым и новым версиям реальности – когда он…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments